Пища доброты
Айя Медхананди

источник — тхеравада.рф
переводчик — Леша Тэль
редактор — К.Тэль

Чаша для милостыни занимает центральное место в моей жизни. Она — символ буддийской монашеской традиции Тхеравады, в которой я обучалась, основа моего аскетизма, когда я прихожу с пустыми руками к мирянам, чтобы получить материальную пищу и откликнуться на их щедрость. Иногда, она олицетворяет единство с Учением Будды, иногда, с благословляющим пением или просто выражением благодарности и доброты.

Я нищая, и я должна быть искренней. Нелегко быть настоящим аскетом. Я должна быть достойной того, чтобы быть накормленной добротой других и быть обеспечена во всех своих потребностях. Этот Путь редок и драгоценен, как и любые акты великодушия в этом мире, движимом жадностью и эгоизмом.

Целостное развитие духовного пути требует от аскетов многого, прежде всего верной преданности Монашеской дисциплине, правилам, по которым я живу, а также искренней признательности и уважения к членам моего ордена, их преданности и тяжелой работе по получению, подготовке и принесению подношений. Оно также призывает к удовлетворенности малым, простой жизни и обязательствам отречься от многого.

Эти качества развиваются благодаря бдительности сердца, которую трудно практиковать в большом, хорошо финансируемом учреждении. В те дни, когда мои монашеские потребности, особенно питание, были полностью удовлетворяемыми, стабильными и обильными, я использовала самоотречение, чтобы напомнить себе о ценности всего, что мне дано. Иногда мы проводим Дхутонг (аскетические путешествия монахов) или ходим за милостыней в близлежащие деревни, принимая все, что подают в качестве еды. Но это были лишь временные лишения, а не устойчивый образ жизни. Они несли в себе привкус героического приключения, но едва ли могли отражать повседневную рутину духовных усилий.

Только после того, как я покинула монастырь, чтобы жить самостоятельно в Новой Зеландии — небуддийской стране — я познала истинное отсутствие выбора, иногда сталкиваясь с физическим голодом или бессильной изоляцией. Это привело меня к тому уровню веры, который не требовался от меня раньше, особенно в те дни, когда я получала очень мало, если вообще что-то, что служило бы едой.

Так я научилась медитировать на пустоту своей чаши — сознательно отказываясь от желания есть и принимая телесный голод. Терпение голода с верой вывело меня за пределы отчаяния к состоянию благодарности и радости за то, что я получаю, чувству полноты, которое не могло быть обретено при помощи материальной пищи.

Эти трудности созревали во мне. Но но отпустила голод и была в состоянии продолжать, потому что каждая часть моего тела состояла из любящей доброты, возникшей из щедрости людей, которые заботились обо мне в течение многих лет. Теперь моя жизнь состоит из чистой доброты и благодарности.

Теперь во время моего путешествия по Малайзии я снова пользуюсь возможностью пойти на пиндапату на местном рынке Пенанга, где удивительно легко получить милостыню. Здесь я знаю, что буду сыта.

С чашей, надежно закрепленной на ремне вокруг своего плеча, удерживая ее в своих ладонях, я стою между торговцами фруктами и овощами и рядами хлипких киосков, которые являются коллажем из детской одежды, дамских сумочек, драгоценностей, предметов домашнего обихода и красочных безделушек.

Я пела сутты для каждого человека, который остановился, чтобы сделать подношения. Через несколько минут моя миска была нагружена фруктами, печеньем, блинами, рисовыми и кокосовыми деликатесами и жареной лапшой, каждый из которых был завернут в красочный пластиковый пакет.

Ранним воскресным утром покупатели, в первую очередь местные китайцы, знают что делать, когда встречают кого-то в мантиях, идущего за милостыней. В этом обществе буддийские монахини редко ходят на пиндапату, а монахи, которые просят милостыню, часто принимают деньги. Сегодня они видели монахиню-иностранку, которая просила только подношения пищи.

Слух об этом быстро распространился. Всякий раз, когда люди пытались дать мне деньги, я должна была быстро прикрыть свою миску рукой. Пораженные, они возвращались со сладостями, рисом или фруктами. Когда моя чаша наполнилась до краев, они сложили свои подношения в розовые пластиковые пакеты у моих ног. От такого внимания, я отвлеклась от своей обычной практики сосредоточения на чаше и медитации на пустоте.

В первый раз, когда кто-то опустился на колени и сделал Анджали, я быстро сняла сандалии, прежде чем петь благословение: «Sukhi hotu, avera hotu, abhayapaja hotu». Я не ходила босиком, как это сделал бы Будда, потому что повсюду был мусор, но мне казалось неправильным принимать знаки почтения в обуви. Вспоминая, как в прошлом году я сбросила сандалии и пошла по грязным улицам Янгона просить милостыню, я снова почувствовала себя босой.

Я продолжала стоять, тихо повторяя про себя Дхаммачаккаппаваттана Сутту и говоря благословления каждый раз, когда кто-то клал в мою миску пищу. Я чувствовала, как вращается колесо Дхаммы и размышляла о тысячах лет, которые этот способ просить и получать взращивал верующих. И здесь его, как и раньше, поддерживали простые добрые дела: то ребенок с пакетом жареных булочек, то женщина с джекфрутом, то индиец, которому было любопытно узнать, из какой страны я родом.

Некоторые спрашивали, не положить ли их подношения прямо в мешки у моих ног, когда видели, что моя чаша переполнена. Я хотела, по крайней мере, принять каждое подношение своими руками, если уже не могла сделать это при помощи чаши. Так создаётся чувство взаимосвязи и отношений, воспевающее благословение и свидетельствующее о доброте.

Именно в один из таких моментов, между переполнением чаши и приливом щедрости, я вдруг почувствовала себя лицемеркой. Я был сыта, жила в заботе преданных мне людей со своими преданными и не испытывая недостатка ни в чем — еда уже высыпалась из множества сумок стоящих рядом со мной.

Какое я имею право стоять здесь и просить? Как я могла осмелиться протягивать свою чашу, чтобы ее наполняли снова и снова, когда столько уже было дано? По какому праву я вообще начала все это?

Задыхаясь и потея в своих одеждах, я переполнялась этими вопросами. Я вспомнила историю ученика колдуна, который пытался убирать, пока метлы множились и приносили все больше воды… Казалось абсурдным жонглировать таким количеством пакетов с едой, когда я даже не была голодна.

Не прошло и получаса. Смущенная, встревоженная и чувствующая себя недостойной принять этот прилив щедрости, я раздраженно огляделась, надеясь, что мой знакомый мирянин скоро вернется и заберет меня. А потом, чтобы успокоиться, я начала цитировать сутты громче и громче.

Созерцая Четыре Благородные Истины, опустив глаза, я следила за ногами всех, кто проходил мимо меня: сандалии всех цветов и стилей, высокие каблуки и сломанные ботинки, люди всех возрастов, шаркающие, хромающие или шагающие в быстром темпе. Глядя на их лица, я видела согбенных, больных и здоровых, растрепанных и хорошо одетых, сморщенных и полных, улыбки и гримасы, рассеянные выражения и опущенные вниз рты, матерей, младенцев, отца, держащего за руку своего маленького сына, велосипеды и носилки, крики торговцев и запахи рынка — мир, весь мир.

Мое сердце засияло от сострадания. Я знала, что стою здесь, чтобы позволить тем, кто любит истину, наполнять мою чашу снова и снова. Голодная я или нет, я имела полное право получать то, что они добровольно мне давали.

Я не злоупотребляла этой красотой, потому что они наполняли чашу не для меня. Я была нищей из-за любви к блаженству, и наполнение и опорожнение моей чаши было естественным процессом каждой из наших жизней, которые вспоминались и почитались в случайных актах доброты.

Я получаю и отдаю обратно.