Два месяца в монастыре Ачана Махабува
Ачан Ятико

перевод — Леша Тэль
редактор — Ксения Тэль
источник — тхеравада.рф

 

Средство от комаров? Есть. Коврик для сидения? Есть. Дорожная карта штата Исан? Есть. Запасные батарейки для фонарика? Есть. Фильтр для воды? Есть.Фонарик? Есть.

Так, я собрался и готовился к предстоящему тудонгу (аскетическому скитанию, во время которого монах придерживается практик дхутанга — аскез). Я решил, что начну с Ват-Па-Барн-Тард, знаменитого монастыря Ачана Махабуа, а оттуда пройду вдоль по провинции Удон-тани на северо-востоке Таиланда. Мой план, если это можно назвать планом, был довольно приблизительным. Я думал просто «держать ухо востро» настроившись на информацию о хороших учителях и монастырях в этого района, которые бы рекомендовали встреченные мною монахи. Это будет мой первый настоящий тудонг, проводимый в одиночестве, и я с нетерпением ждал приключений и неизвестности, которые он наверняка мне предложит.


Однако мой Тудонг так и не начался.
Помню, как на следующий день после прибытия в Ват-Па-Барн-Тард я отправился в хижину Ачана Панньявадхо, чтобы высказать свое уважение и попросить разрешения остаться. Ачан Панньявадхо — старший в монастыре европейский монах англичанин старше сорока лет, отвечающий за руководство монастырем, в то время как Луанг Пу (почтенный дедушка) Маха Буа проводит большую часть своего времени, принимая гостей и обучая их. Хижина Ачана Панньявадо — простое деревянное строение в лесу, стоящее на бетонных столбах высотой около четырех футов. Внутри оно имеет размеры примерно десять на десять футов, а перед ним расположено прямоугольное крыльцо, достаточно большое, чтобы на нем могли разместиться четыре или пять человек. Прямо перед этим старым изрядно потрепанным строением дорожка для медитации, длящаяся примерно восемнадцать шагов. Её укрывает тень от солнечной батареи Ачана, которую он использует как источник электричества, которая закреплена на столбе.

Я прочистил горло, когда вошел в песчаный двор, и, когда он пригласил меня внутрь, я поднялся по ступенькам и увидел, что он сидит на ступеньке между дверью хижины и крыльцом, подтянув колени к груди и упершись локтями в колени. Я сразу же почувствовал симпатию к Аджану Панньявадхо. Его нежные старые глаза сверкали, когда я кланялся, высказывая ему свое почтение, а его неформальное приветствие: «Ну, как дела?», заставило меня быстро почувствовать себя легко и расслабленно. Я объяснил ему, что хочу провести несколько ночей в монастыре, засвидетельствовать свое почтение Аджану Махабуа, а затем отправиться в путешествие по провинции Удон-тани. «Ачан Махабуа» — объяснил он мне — «уехал в Бангкок до Нового года, до которого остаётся еще две недели, но ты можешь оставаться здесь до его возвращения.»

Это было не совсем то, что я планировал, но затем я подумал, что это станет отличной возможностью провести некоторое время в монастыре и получить учение от Ачана Панньявадхо. После возвращения Ачана Махабуа я смогу просто продолжить свой Тудонг, как и планировал ранее. Поэтому я решил остаться здесь, пока он не вернётся. В тот же день Ачан Панньявадхо лично показал мне монастырь. Это довольно маленькое место, может быть, около 200 акров в районе, заселённое угрожающе большим количеством куриц, вызывало впечатление как довольно неподходящее пространство для успокоения ума. В пределах монастыря  около сорока небольших мест для жилья, расположенных в основном под открытым небом, в виде деревянных платформ с железной крышей и несколько больших хижин. Ачан отвёл меня к одной из них, предложил мне пожить в ней и провести день посвятив его медитации.

Поскольку монастырь был почти таким же умиротворяющим и спокойным, как птицеферма, особенно учитывая активно ведущуюся программу сбора средств для помощи стране  финансово (она собрала уже более миллиарда тайских бат в качестве пожертвования Фонду Национального резерва), я не ожидал сильных успехов от своей медитации. Я обычно предпочитаю тишину пещер копании кур и всегда был чувствителен к шуму в своей практике. Но тут совершенно неожиданно я обнаружил, что, когда сижу в своей хижине, мой разум стал ярче и сильнее, чем обычно. «Должно быть, это случайность» — подумал я про себя.

Но это было не так, и это нельзя было отрицать. Через несколько дней я обнаружил, что мои медитации улучшились, я чувствовал себя гораздо более сосредоточенным. Я рассказал об этом Ачану Панньяваддхо, и он сказал, что это обычный опыт у приезжающих в монастырь Ачана Махабуа. «Он особенный человек» — сказал он с явным пониманием моего опыта — «Именно поэтому твоя медитация здесь проходит так хорошо. Жизнь под руководством такого Учителя, как Луанг Пу, является важнейшей частью практики».

Я не был уверен, что жизнь в этом месте имело такое-то магическое влияние, но мои опыты подтолкнули меня к чтению бесед Ачана Махабуа, и я почувствовал такую уверенность в традиции и в Учителе, которую никогда не испытывал раньше и которая удивила даже меня. Когда человек находится в присутствии такого осознанного существа, это помогает ему понять, что путь Просветления это не тот путь, по которому идет «я» и для достижения которого это «я» должно развить необходимые качества, но скорее то, что этот путь является простым причинно-следственным процессом. Точно так же, как любой из реализованных мастеров когда-то был таким же обманутым и эгоцентричным, как я сейчас, так и этот набор из пяти кхандх, которых я считаю собой, однажды может достичь освобождения от страданий и заблуждений.

Послеобеденное чаепитие должно было состояться в зале для покраски роб около часа по полудни, и на нём у меня была возможность задать вопросы о Дхамме. Во время моего пребывания в монастыре у меня было много вдохновляющих бесед с Ачаном Панньявадхо за горячими напитками. Небольшая группа людей с запада собиралась вокруг зала и рассаживалась на крошечные деревянные табуретки высотой в пять дюймов. Один из местных монахов обычно готовил для Ачана чашку черного несладкого «Эрл Грея», а для меня черного кофе. Я ставил свой табурет на песчаную землю слева от него, в то время как такса, пудель и несколько веселых далматинцев игриво соревновались в привлечении нашего внимания, бегая вокруг сарая.

По мере развития нашей беседы, она почти всегда обращалась к Дхамме или, по крайней мере, охватывала её. Часто, когда мы говорим с кем-то о Дхамме, нас учит не столько содержание сказанного, сколько то, каким образом освещается тот или иной аспект практики, который вы, возможно, упустили или забыли. Ачан Панньявадхо обладал ценным даром — мог предложить проницательное размышление на любую тему касающуюся Дхаммы. Однажды я описывал ему, как моя медитация теряет часть своей направленности и ум начинает блуждать. Ответ Ачана тогда был почти сверхъестественно уместен. Он сказал мне, что, что бы мы ни делали в медитации, главное — это уничтожить осквернения. Вот и все. Простые слова. Ничего такого, что я не мог бы придумать сам, но его простота и прямота дали мне новый взгляд на медитацию, и я обнаружил, что моя практика улучшилась. Я заметил, что увяз в техниках и стратегиях, и забыл сосредоточится на реальной цели. Хороший учитель — тот, кто может заметить эти тонкости в Ученике и указать на них.

Однако в этом случае самое поучительное в беседах с Ачаном было его расслабленное и мягкое присутствие. Он был человеком, которому было нечего доказывать и не в чем меня убеждать. Он часто говорил о том, что медитирующий должен иметь самадхи, прежде чем сможет глубоко продвинуться в випассане. «Без самадхи» — говорил он с мягким авторитетом — «Вряд ли у человека будет достаточно эмоциональной зрелости, чтобы умело справляться с глубокими прозрениями. Когда возникают глубокие озарения, человек может столкнуться с ощущением того, что уму просто не на что положиться, и это может вызвать очень сильную тревогу. Когда же у медитатора есть самадхи, у него есть состояние для пребывания и свобода легко достигать и покидать свои прозрения». Затем я спросил: «А как насчет важности джханы на Пути? Вы думаете, необходимо, иметь джхану?» На его морщинистом лице появилось замкнутость и он тихим голосом объяснил: «Дело в том, что люди часто говорят о джхане, не зная, что это такое. Ачан Махабуа предпочитает использовать слово самадхи. Мы нуждаемся в самадхи, и чем больше у нас его, тем лучше, но мы не должны пренебрегать и самоисследованием».

Одной из техник практики, которые часто поощряются лесными Ачанами, является исследование тела. Эта практика включает в себя визуализацию частей тела, фокусируясь на этом медитатор, достигал умиротворенного, бесстрастного спокойствия и отрешался от лежащего в самой основе ума увлечения телом. Эта практика, для тех, кто не знаком с буддизмом, часто является неприятной и сложной для понимания. С тех пор как орденовался, я постоянно избегал этой техники, и спросил о ней Ачана. Он сказал, что тот факт, что я избегаю её, вероятно, показывает, что мне есть чему поучиться в этой области. «Это твой первый объект для исследования».

Затем он обычно продолжал говорить: «Почему вы так неохотно практикуете эту медитацию? Я не говорю, что она обязательно подходит для вас, но тебе необходимо, по крайней мере, понять природу этого сопротивления, прежде чем просто поверить ему и заниматься чем либо еще». Поэтому я глубоко исследовал своё сопротивление и обнаружил, что мне трудно точно понять, какова его природа. После нескольких недель жизни в монастыре и довольно продолжительного созерцания тела в качестве объекта для медитации, я начал ощущать некоторую усталость от этого и почувствовал, как ко мне подступает депрессия. Я пошел и рассказал об этом Ачану Панньявадхо, и он, понимающе улыбнувшись, покачал головой, как бы говоря «Да, это имеет смысл» и затем объяснил мне: «Да, так может происходить у некоторых людей, которые долго созерцают свое тело. Ты можешь почувствовать разочарование, когда вдруг начнешь осознавать истину непривлекательности и непостоянства своего тела. В конце концов, большинство из нас все время бегает вокруг, прославляя его на протяжении многих жизней».

Я сидел и слушал то, что говорил Ачан, каким-то образом чувствуя, что правда, о которой он говорил, не затрагивает меня. Я пытался заставить себя поверить в то, что он говорил, но обнаружил, что не могу, и всё же я доверял этому человеку, и верил в истину, о которой он говорил. В конце концов я оказался зажатым между реальностью, которую не мог принять, и доверием, которое не мог отрицать.

Я спросил его, как мне следует действовать, если я обнаружил, что этот вид медитации оставляет меня несколько подавленным. Его ответ был обнадеживающим. Он сказал, что я не должен сильно давить и что важно сбалансировать эту технику другими, которые я считаю важными. В течение многих лет одним из главных объектов моей медитации было созерцание Будды, которое всегда приносило мне огромную радость. Я рассказал об этом Ачану Панньявадхо, и он сказал, что это прекрасное подспорье для созерцания тела.

В то время я фактически очень мало общался с самим Ачаном Махабуа. Он держался в стороне от монахов и уделял больше внимания мирянам. Я помню, что через несколько дней после его возвращения из Бангкока, ходили слухи, что Ачан Махабуа даст Дхамма беседу в Зале для покраски роб в тот же вечер в восемь часов. «Должно быть, это будет здорово» — подумал я. Я представил себе группу монахов, собравшихся вокруг Луанг-Бу в прохладе Исанского вечера, согретых огнем дровяной печи, и слушающих сокровенную, волнующую Дхамму своего мастера.

Но всё случилось совсем не так. Я, подойдя к красильному залу примерно без пяти восемь, увидел, что Ачан Махабуа изучает какие-то вырезки из газет, вывешенные на стене зала. Вокруг не было никого, и я подумал: «Это такая редкая возможность поговорить с Ачаном!» Поэтому я несколько робко подошел к Луанг Бу, поднял руки вверх в традиционном жесте уважения, как вдруг из темноты ночи появился нервный молодой монах, дернувший меня за одежду и прошептавший по-тайски: «Иди сюда! Иди сюда!»- и жестом велел мне спрятаться за грудой вёдер и присесть на корточки.

Пока мы сидели на корточках в тишине, не сводя глаз с Ачана, я заметил, что слева от меня за баком с водой сидела еще одна темная фигура, а затем справа, ближе к дровяной печи, находилась еще одна. На ней были надеты наушники и какое-то электронное приспособление с маленькими красными светодиодными индикаторами, которые прыгали вверх и вниз под треск огня. Он напомнил мне агента ФБР или частного детектива. Вся эта сцена на самом деле была своего рода дежавю какого-то моего полузабытого воспоминания из средней школы. Я был одновременно и удивлен, и смущен, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что же происходит. Аджан Махабуа не беседовал с монахами, он общался с каким-то мирянином, а местные монахи собрались вокруг в темноте, чтобы услышать и даже записать эту беседу на пленку.

Это было очень странно. Я ничего не понимал. Почему Ачан Махабуа не общается с монахами? Он известен своей бескомпромиссностью, строгостью и простотой в том чтобы поругать, и мне было трудно понять почему так. Неужели все это действительно исходит из сердца полного Любящей-доброты?

В случае любого человека или ситуации, если вы хотите понять их, то должны сделать это исходя из контекста. Это не случалось, пока я не пожил в монастыре в течение нескольких недель, так что начал понимать, как Ачан Махабува мотивирует своих монахов. Это происходило не путем создания очаровательного, мягкого и привлекательного образа гуру. Он не был слишком близок ни с одним из своих учеников, и это помогало созданию чрезвычайного положения в взаимоотношениях, что ощущалась и понималась теми, кто практиковал под его руководством, и что может не ощущаться и не пониматься новоприбывшими.

Очевидно, что Ачан Махабуа заботился о монахах, он заботился о мире, он заботился о Буддизме, и видел искреннюю практику монахов и монахинь как неизмеримый вклад в добродетель нашего мира. Он хотел защищать высокие стандарты Дхаммы и его жизнь посвящена этой важной цели: «Не тратьте свое время, позволяя любой активности стать препятствием, потому что внешняя деятельность, по большей части, является тем, что разрушает ваше умственное развитие… это загромождает Дхамму и святую жизнь, поэтому я прошу вас даже не думать о том, чтобы вовлекаться в это».
Для Ачана Махабуа роль монашества всегда была четко определена. Он говорит, что орденация  является: «…важным фактором, который может сделать религию процветающей, и может служить свидетельством Дхаммы для окружающих людей, которые затем будут вовлекаться в неё ради достижения всего достойного и благоприятного …»

Именно монахи сохраняют истинное Учение путём своей практики, и именно это Учение поможет развитию добра и добродетели во всех тех, кто соприкасается с ним и проявляет к нему интерес.

Похоже, что одна из опасностей, которую он видел для монахов — чрезмерное общение с мирянами. Особенно в такой стране, как Таиланд, где так много людей имеет большую веру и уважение к ним, я думаю, он видел в этом уважении возможный источник коррупции монахов. Возможно отчасти именно поэтому он, кажется, не придавал особой важности тому впечатлению, которое создавал на новоприбывших. Он не проявляет никакого интереса к тому, чтобы его уважали за простые светские тонкости, и когда учит монахов, то предупреждает их об опасности подобных желаний: «Вас не должно волновать количество людей, приходящих высказать нам своё почтение. Практикуя Дхамму, мы должны осознавать свою увлеченность подобного рода вещами, потому что эти беспокойство и отвлечение создают неудобство в практике. Мы не должны вовлекаться ни во что, кроме постоянного осознавания взаимодействия сердца и Дхаммы. Вот что должно быть важным для нас …»

В одной из своих бесед он рассказывает историю о своем детстве. Похоже, что его отец был довольно вспыльчивым человеком, и однажды во время вечерней трапезы вдохновлял своих детей: «Вы все — куча коровьего навоза. Каждый из вас. Я не вижу ни одного, кто собирался бы орденоваться в монахи и достичь чего-то действительно важного… никого из вас, кроме, может быть… Буа…. вон там. Только у него может быть есть все, что нужно для этого… но кроме него, все вы лишь куча коровьего навоза. Вы никогда не придете ни к чему важному».

Тощий маленький Буа был так потрясен этим первым и единственным «комплиментом» своего отца, что встал из-за стола и выбежал из дома со слезами на глазах. Он прислонился к одному из резервуаров с водой и, положил голову на руку, пытался собраться с мыслями и эмоциями. Нельзя было просто отвернуться от нахлынувших на него чувств. Так его судьба была предрешена. «Решено», он почувствовал, как внутри у него все сжалось «Я буду монахом, и если я решил стать монахом, то буду делать это правильно. Я потрачу столько времени, сколько потребуется, чтобы достичь третьего класса обучения Пали, а потом уйду в горы и проведу всю свою жизнь в медитации». И именно это он и сделал.

Возможно, именно это качество решительности наиболее ярко проявляется в его беседах, и именно его он стремится культивировать в своих учениках. Ачан часто упоминает о необходимости целеустремленности в своей практике и откровенно рассказывает о своем собственном раннем опыте: «С самого начала свой практики я был чрезвычайно срьёзен — таков был мой характер. Я никогда бы не стал просто валять дурака. И так было всегда, чем бы я ни занимался. Когда я начал практиковать, у меня была только одна книга — Патимоккха (свод монашеских правил) в моей сумке. Так я идельно шёл путем к высшим его результатам. Я собирался отдавать этому все, а если потребуется, то и свою жизнь. Я не собирался надеяться ни на что, кроме освобождения от страданий.»

Он бескомпромиссен в своих беседах и посвящает большую их часть опасностям поглощенности, изменениям современного общества и его атрибутами. Я слышал, как один случайный человек говорил, что Ачан Махабуа старомоден. Я считаю, что этот комментарий упускает суть практики Дхаммы. Да, Ачан придерживается большей части старых традиций и, возможно, не особо взаимодействует с молодым поколением, и не бывает в местах которые посещают они, но именно здесь нам и следует использовать собственную мудрость, чтобы раскопать, где на самом деле находится он, что бы извлечь из этого полезный урок. В лесной традиции есть источник мудрости, который люди склонны упускать из виду, потому что он не отвечает на их вопросы тем способом, на который они надеются. Ачан Махабуа не заинтересован или не желает приукрашивать Дхамму, чтобы сделать её более вкусным для употребления лекарством, и это может сделать его неприятным для современного духовного искателя. Но то, чему он учит, является мощным и преобразующим опытом для всех тех, кто готов посвятить ему свою жизнь.

Одина из его постоянных рекомендаций монахам — искать леса, холмы, уединенные места и медитировать. Отвлекающие факторы не только мешают развитию медитации, но и, что более серьезно, могут заставить нас принять стоящее за бесполезное, а бесполезное за стоящее. Компьютеры, книги, мирские разговоры — это не столько то, что он считает плохим по своей природе, но видит в них большую опасность для медитирующих и поэтому отводит им опредёлённое место.

Что касается материального общества, то Ачан Махабуа говорит:  «Мы слишком далеко зашли. Мы говорим, что продвинулись, что развиты и цивилизованны, но если мы будем настолько безрассудны и увлечены миром, что перестанем думать о том, что разумно, благородно и правильно, тогда материальный прогресс общества станет лишь огнем, в котором мы сжигаем друг друга, и у нас не останется мира, в котором мы могли бы жить.»

В другом месте он предлагает: «Это Учение является важным средством для приведения себя в порядок и становления хорошим человеком, живущем в счастье и мире. Если вам недостает нравственности, то даже если вы будете искать счастья до самой своей смерти, вы никогда его не найдете. Вместо этого вы обретете лишь страдания и недовольство.»

В Таиланде почти наверняка нет лесного монастыря, который мог бы приносить своему владельцу столько же денег, сколько Ват Па Барн Тард, все же Ачан Махабуа живет в простой деревянной хижине. Когда ему уже перевалило за восемьдесят, он продолжал есть лишь один раз в день. В его монастыре до сих пор нет электричества (хотя есть генераторы, используемые для некоторых работ), и поэтому, когда монахи идут в зал медитации, они делают это при свете свечей. По-видимому, король Таиланда неоднократно предлагал построить новый, современный зал для монастыря, но Ачан Махабуа настаивал на сохранении старой древней деревянной постройки.

Таким образом, в некотором смысле, он немного старомоден, он, конечно, не опьянен плодами прогресса, поскольку считает нравственность и исследование самыми важными факторами для мира и счастья. Когда я впервые приехал в монастырь, то периодически переживал приступы критики. Я сомневался — нет ли лучшей системы управления монастырем, чем, когда сотня мирян, жертвует пищу монаху наполняя для него уже пятнадцатую чашу за одно утро. Но когда я пожил и присмотрелся к этому ближе, то увидел, что Ачан Махабуа действует исходя из основополагающей идеи, что в этом мире нет ничего что бы имело большую ценность, чем Дхамма, и что на самом деле ценность Учения неизмерима. Вот о чём склонен забывать придирчивый ум. Я переживал из-за той скорости, с которой монахи, живущие в этом монастыре, едят или собирают пожертвования пищи (они делают это очень быстро), потому что не смог вспомнить, что за всем этим, на заднем плане, находится просветленный ум, который создает условия для глубокой трансформации внутри каждого находящегося рядом с ним ума. В одной из своих бесед о Дхамме он сравнивает счастье мира с счастьем узника, а счастье, несущее в своей основе Дхамму, со счастьем освобождения:
«[Когда мы практикуем] счастье, которое приходит из потока Дхаммы, проникающего в наше сердце, то начинаем шаг за шагом, осознавать, получать опыт достаточный, чтобы начать сравнивать. Мы видим внешний мир, внутренний мир, их преимущества и недостатки. Когда мы берём их и сравниваем, то получаем еще большее понимание, плюс возрастают настойчивость и выносливость … Чем больше покоя мы обретаем, тем больше усилий прикладываем. Так постепенно в сердце появляются внимательность и мудрость. Мы видим вред тирании и притеснений, навязанных нам осквернениями. Мы видим ценность Дхаммы, которая является средством освобождения от них. Чем больше она освобождает нас, тем легче мы чувствуем себя. Это отдых от страдания. Это истинное облегчение.»

Вот к чему все сводится. Учитель хочет, чтобы его последователи — монахи и миряне — практиковали. И, когда я читаю одну из его книг или слушаю одну из бесед, я могу почувствовать разумность их создавшую и волю, которая делает выполняет свою работу, вдохновляя и наставляя меня.

Когда мне пришло время покинуть монастырь Ачана Махабуа, я чувствовал себя богаче и ближе к лесной традицией. Вот уже три или четыре года я очень высоко ценю сутты, но, не зная Ачана Ча, когда он еще мог учить, я никогда не имел счастья практиковать под руководством полностью просветленного мастера. Моя поездка к Ачану Махабуа и последующая поездка в монастырь одного из его великих учеников, Аджана Вун Чая, открыли мне глаза на Сангу, просветленную Сангу, как на живую силу этого мира. Силу, формирующую и поддерживающую понимание и правильные намерения тех, кто вступает с ними в контакт.